«Лизавета» (Грегори Фрост)
12:52
«Лизавета» (Грегори Фрост)
Категория: Страшные истории Автор: Admin 30.08.2017 Просмотры: 302
Грегори Фрост является автором трех романов в жанре фэнтези с необычными названиями: «Лирек» («Lyrec»), «Тэйн» («Tain») и «Ремскела» («Remscela»), а также нескольких десятков рассказов в жанрах хоррор, фэнтези и научной фантастики. В настоящее время Фрост живет в Филадельфии со своей женой Барбарой и котом размером со Стейтен-айленд. Однако его любимым городом остается Эдинбург, где он когда-то провел неделю, запершись в квартире без удобств и читая «Лесовика» Кингсли Эмиса и «Создателя звезд» Олафа Стэплдона. Фрост признается, что хотел бы вернуться туда.

Писатель говорит, что замысел рассказа «Лизавета», действие которого происходит в России в начале XX века, появился после прочтения труда Гаррисона Солсбери «Черная ночь, белый снег» («Black Night, White Snow»), посвященного русским революциям 1905 и 1917 годов. Рассказ впервые был опубликован в научно-фантастическом журнале.


Лизавета


Шагая со своими товарищами по грязной улице, погруженной в туман, Сергей Зарубкин размышлял о том, виновата ли война с японцами во вспышках насилия, распространявшихся по Москве. Война превратилась в какую-то пародию — подумать только, такая могучая нация, как русские, не смогла одолеть выскочек-азиатов. К тому же август в этом году выдался жаркий, отчего головы у людей шли кругом, участились драки и даже убийства, как, например, прошлой ночью в Яме.
Яма — московский район красных фонарей. Три квартала разноцветных домов, окна с резными наличниками и тюлевыми занавесками; час с женщиной здесь стоил три рубля, ночь — десять рублей; здесь мальчики из богатых и знатных семей становились мужчинами. Но сегодня ночью Яма лежала во тьме, на улицах стояла полная тишина. Дома были разграблены, белые наличники переломаны, тюлевые занавески обуглились или висели клочьями. Проституток избили, некоторые были убиты, иных прогнали. Именно поэтому четверо гвардейских офицеров вынуждены были прийти сюда, в выгребную яму под названием Хитров рынок, в поисках женщин на ночь.
Зарубкин сделал глоток из бутылки водки, затем передал ее Гладыкину, шедшему справа. Тот поднял бутылку с радостным возгласом, словно национальное достояние, и, прежде чем передать ее Гетцу, отхлебнул как следует. Шагавший слева от Зарубкина Ваня подал ему новую бутылку — должно быть, он припрятал ее за пазухой шинели. Зарубкин улыбнулся ему, и тут же перед ним мелькнуло его искаженное страхом лицо, освещенное пламенем пожаров, пылавших минувшей ночью в Яме. Все начали драгуны вроде него: два идиота, решивших, что какая-то мадам обманула их на три рубля, два человека, которых жара, нервное напряжение, импотенция и спиртное довели до того, что они организовали целую армию гражданских, начавшую грабить и убивать. Сегодня эти гражданские, обезумев, бродили по Москве: насилие порождает насилие. Жаждущая крови толпа забыла о шлюхах и обратилась с более зловещими намерениями к другой цели — жидам. Евреям.
Зарубкин, капитан лейб-гвардии, взглянул из-за плеч своих приятелей вперед, в туман. Почему, размышлял он, озлобленные люди не разгромили вместо Ямы это отвратительное место? Даже полицейские избегали появляться на Хитровке. Плотное одеяло тумана скрывало язвы этого места, но запах его был неистребим, и Зарубкину показалось, что он покрывается какой-то слизью. Он как следует хлебнул из Ваниной бутылки и прорычал:
— К черту добропорядочных граждан!
В конце концов, именно из-за них он и его друзья вынуждены были сегодня прийти сюда. Они пошли бы куда угодно, только подальше от толпы. Пусть те, у кого сегодня дежурство, варятся в этом аду. Только не он, только не две ночи подряд.
Гладыкин рассмеялся и похлопал его по плечу.
— К черту добропорядочных, — согласился он и добавил: — Пусть они все сгорят в аду, если хоть один из нас сегодня подцепит здесь мандавошек.
Ваня воскликнул:
— Мандавошки! За мандавошек!
Затем они выпили за здоровье гнид и зашагали дальше. Сапоги их стучали по булыжникам погруженной во тьму мостовой, словно лошадиные подковы.
Какое зло ни обитало в Яме, оно не шло ни в какое сравнение с Хитровкой. Здесь, как Зарубкин узнал из откровенных газетных статей Гиляровского,[25] девочки в возрасте десяти-одиннадцати лет сменяли занятия попрошайничеством на проституцию и назывались «тетками». Многие к этому времени становились алкоголичками, хотя их сутенеры, «коты», и разбавляли водку. Не многие доживали до четырнадцати лет. Гиляровский не встретил ни одной проститутки старше четырнадцати. И теперь благодаря двум идиотам в военной форме злополучным девчонкам-неумехам придется конкурировать с профессиональными проститутками, отчаявшимися жертвами вчерашнего пожара. Сколько из них, размышлял Зарубкин, бродит сейчас в тумане впереди?
Четверо приближались к центру Хитровки, и из темноты начали появляться попрошайки. Нищие жили в переполненных домах вокруг площади — тысячи грязных тел теснились на пространстве в несколько кварталов. Некоторые были изувечены или обезображены и не в состоянии были работать. Некоторые держали в руках детские трупики, чтобы вызвать сочувствие и получить несколько монет, хотя смерть ребенка для них означала лишь избавление от лишней проблемы. Часто мертвые дети были чужими.
При виде плечистых, откормленных гвардейцев большинство нищих уползали обратно в тень, в клубящийся туман. Офицеры направлялись к трактиру «Пересыльный»,[26] где уцелевшие проститутки из Ямы, скорее всего, нашли убежище. Проходя мимо разведенного на тротуаре костра, Зарубкин почувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Это оказалось костлявое создание, гревшее руки над огнем, на котором другой несчастный, не замечая прохожих, варил в ржавом котелке бурду из колбасы и лука — «собачью радость». Существо, смело уставившееся на военных, походило на старого карлика. Пламя костра освещало его руки с кожей, напоминавшей пергамент, и почти безволосую голову, казалось, сплющенную с одной стороны. Карлик ухмыльнулся Зарубкину, открыв коричневые обломки, перемежавшиеся с дырами, как у ребенка, теряющего молочные зубы. Нос его походил на гнилую морковку. Шипение варившейся бурды, казалось, исходило изо рта карлика. Зарубкин отвернулся. Он велел себе успокоиться и обнаружил, что рука его сжимает рукоятку револьвера.
В этот момент Гладыкин объявил:
— Думаю, настало время разделиться, господа. Если пойдем вместе, распугаем наших прелестниц. Чего доброго, после вчерашнего тетки подумают, что мы пришли убивать их.
— Хорошо, — согласился Гетц, — увидимся в «Пересыльном».
Он внезапно свернул в проулок. Они слышали его шаги еще долго после того, как он скрылся из виду. Гладыкин подмигнул Зарубкину, развернулся и последовал за Гетцем, словно птица в косяке. «Увидимся, друг», — донесся из тумана его голос. Зарубкин обернулся к Ване, но обнаружил, что тот без предупреждения покинул его. Зарубкин замедлил шаги и огляделся. Ему не особенно хотелось разгуливать по этому месту в одиночку, хотя офицерам здесь практически ничто не угрожало.
То там, то здесь жалкие огоньки освещали группы людей, но туман поглощал их голоса и превращал их в бесформенные фигуры. Карлик с тротуара исчез. Возможно, туман поглотил и его.
Зарубкин повернул к «Пересыльному», и в это время слева, из подворотни, к нему кто-то бросился. Офицер отскочил, схватив бутылку за горлышко, готовый защищаться. К нему протянулись руки в кружевных митенках. Тонкие пальцы схватили Зарубкина за запястья, нащупали горлышко бутылки; он почувствовал, что на нем повисло женское тело. Да, перед ним стояла женщина. Несколько мгновений она с непритворным ужасом рассматривала его лицо, затем взглянула ему за спину и нервно огляделась по сторонам.
Зарубкин решил, что ей около двадцати пяти. От водки у нее уже появились мешки под глазами, но тело еще не распухло, нос не покраснел. Она была стройной, высокой, с правильными чертами и гордым выражением лица. Ее золотистые волосы беспорядочно спадали на плечи, но было видно, что недавно они были уложены в прическу.
Женщина снова взглянула Зарубкину в лицо; в темных глазах бился неприкрытый ужас. Кто гнался за ней в тумане? Он невольно огляделся по сторонам. Кем бы ни был ее преследователь, он, без сомнения, не захотел бы связываться с гвардейцем. Может, она поэтому и бросилась к нему? Он улыбнулся, стараясь успокоить женщину, и сказал:
— Не хочешь водки? Неразбавленная — настоящая «Смирновская».
На губах ее мелькнула отчаянная улыбка, на щеках появились тонкие морщинки, показались хорошие белые зубы. Конечно же, догадался Зарубкин, это девушка из Ямы. Неудивительно, что она напугана: в этом месте она играет роль овечки среди волчьей стаи.
Проститутка почти прижалась к нему.
— Ты очень добр, спасибо.
Она взяла бутылку и сделала большой глоток. Он заметил, что она снова оглянулась, ища что-то в тумане; глаза ее все время бегали. Затем вернула ему бутылку; водка блестела у нее на губах.
Она спросила:
— Не хочешь провести со мной ночь, дружок?
Это привело Зарубкина в замешательство: ведь, в конце концов, этот вопрос должен был задавать он. Ей, как проститутке из Ямы, следовало знать ритуал. Он осторожно взял бутылку обратно.
Девушка, казалось, угадала его сомнения.
— Смотри, — произнесла она и принялась торопливо копаться в маленькой сумочке. — У меня есть билет. — Она протянула желтую карточку. — Все по закону.
Зарубкин сомневался, но в девушке, в ее затруднительном положении было нечто такое, что не могло оставить его равнодушным.
— Хорошо, — сказал Зарубкин, и проститутка снова огляделась по сторонам.
У нее появились враги среди местных обитателей — возможно, из-за ее благородных манер, подумал он. На Хитровке она может исчезнуть, и никто не подумает искать ее. Кому какое дело — еще одна шлюха утонет в вонючей Яузе. Должно быть, она очень сильно напугана, раз так смело предлагает свои услуги. Но его затруднение состояло в том, что на имевшиеся у него деньги он мог купить лишь час ее услуг, если хотел потом продолжать пить с друзьями. В некотором смущении он объяснил ей это. Женщина истерически расхохоталась.
— Три рубля? — воскликнула она и крепко прижалась к нему. — Мой дорогой капитан, за три рубля ты можешь забрать меня насовсем.
У Зарубкина отвисла челюсть. Ему приходилось иметь дело с проститутками, и он знал, что у них не принято так вести дело. Затем она уткнулась лицом в его воротник и прошептала:
— Прошу тебя, останься сегодня со мной, капитан. Не оставляй меня этому… этому ужасу.
От нее пахло мылом — дорогим французским мылом. Он удивился тому, что такой тонкий запах пережил целый день среди нечистот Хитровки. Грудь проститутки коснулась тыльной стороны его ладони, которой он прижимал к себе бутылку. От этого запаха, от ее вида, от тайны, окружавшей ее, он почувствовал возбуждение.
— Конечно, — солгал он. — Конечно, я останусь. Где ты живешь?

Три кровати теснились в крошечной комнатке вокруг изрезанного, покоробившегося умывальника, на котором стояли треснутый кувшин и медная лампа. Две кровати были пусты, и проститутка заверила гостя, что их хозяйки сегодня не вернутся сюда.
— Утром они сбежали из города, Нева и Оленька. Мне бы надо было уйти вместе с ними, но они не стали ждать, — Она отвернулась, чтобы успокоиться. — Прости. Ты, разумеется, рад, что мы одни.
Она отбросила с кровати покрывало. На простынях виднелись какие-то пятна цвета ржавчины, но женщина уверила Зарубкина, что тут нет клопов. Профессионалка проявилась в ней, когда она начала раздеваться, механически, спокойно, она выдала волнение только в конце, снимая белоснежное белье. Затем она помогла раздеться ему — пальцы ее действовали умело, но она явно нервничала.
Они легли в кровать. Стройное тело девушки дрожало, но она храбро улыбалась, готовая вынести что угодно, только бы он остался с ней. Эта странная стеснительность показалась Зарубкину возбуждающей, и он притянул девушку к себе. Она остановила его.
— Меня зовут Лизавета Острова, — сказала она.
— А меня — Зарубкин.
Женщина вопросительно взглянула ему в глаза.
— Сергей, — уступил он.
— Сергей, — без выражения повторила она и наконец отдалась ему.
От выпитой водки тепло разлилось по его телу. Проститутка совершенно не походила на тех шлюх, с которыми приходилось бывать Зарубкину: обычно они изображали лишь слабый интерес к партнеру, а некоторые вообще были равнодушны. Они были ему тоже безразличны. Но эта женщина отнеслась к нему, как к глотку воды в пустыне, как к последнему обеду перед казнью. За три часа они трижды занимались любовью и прикончили Ванину бутылку водки. Затем Лизавета достала свою бутылку из небольшого шкафчика под покосившимся окном; чтобы добраться до него, ей пришлось перебраться через две пустые кровати. Вернувшись и протягивая Зарубкину бутылку, она извиняющимся тоном проговорила:
— Она слабее твоей. В Яме мадам запрещала нам напиваться, чтобы мы не забывали забирать деньги.
— Значит, ты хочешь, чтобы я заплатил тебе сейчас?
В глазах ее снова мелькнул страх.
— Нет, не надо платить, пока ты не уходишь. Потом, утром.
— Да в чем дело, что, твой «кот» ищет тебя?
Она покачала головой.
— Я здесь одна. И сейчас, когда пришло столько новых, стало труднее найти работу…
До него не сразу дошел смысл сказанного.
— Значит, ты пришла сюда до того, как Яму сожгли? Боже мой, но почему? Такая красивая женщина, изящная, воспитанная…
— О, у меня дела шли хорошо. Я быстро научилась, хотя я поздно начала этим заниматься. Я тебе понравилась?
— Очень, то есть я хочу сказать, три раза — это… — Он огляделся по сторонам, чтобы скрыть смущение. Этот смелый вопрос — уже похоже на шлюх, которых он знал. — Значит, ты недавно стала проституткой. А почему ты выбрала… то есть почему изо всех путей ты выбрала именно этот?
— Ты сам сейчас лежишь со шлюхой — так что не надо говорить так презрительно, капитан.
— Я не хотел… — Он разглядывал складки на простыне у своего локтя.
Лизавета негромко произнесла:
— Я была учительницей. — Затем подняла глаза, глядя куда-то в пространство, и отпила большой глоток из бутылки. — Я любила детей. Действительно любила.
Она медленно улеглась рядом с ним, прижавшись лицом к его плечу, положив пальцы ног на его ступни. Она была почти с него ростом.
Сначала Зарубкин собирался уйти побыстрее, уверенный, что друзьям надоест ждать и они отправятся пить без него. Но теперь он понял, что не пойдет с ними. Эта женщина, Лизавета Острова, вела себя не так, как другие шлюхи. Ее непритворный страх — если он был не наигранным — пробудил у Зарубкина интерес к ее истории, точно так же, как возбудил желание обладать ее телом. Ему на самом деле захотелось узнать, что привело ее сюда. И что пряталось в тумане.
Сначала, когда он спросил об этом Лизавету, то подумал, что она ничего не расскажет. Затем она вздохнула, наклонилась и поцеловала его.
— Значит, ты остаешься со мной? — Очевидно, она поняла, что, пообещав быть с ней всю ночь, он солгал.
— Остаюсь. На этот раз я говорю правду, клянусь, я останусь до рассвета.
Она прикрыла глаза рукой, губы ее задрожали. На щеке показалась блестящая слеза.
Не желая больше просить и обещать, Зарубкин пил и ждал, ждал и пил. Когда она заговорила, то ее едва слышный шепот застал его врасплох. Оказывается, она уже начала свою историю, и он попросил ее повторить начало.
— Закончив московский университет, — говорила она, — я получила право работать учительницей, но не смогла найти работу в Москве и поэтому обратилась в университет, надеясь выяснить у них насчет места. Мне следовало сделать это сразу же, потому что я, наверное, пришла последней из всех выпускниц. Мне дали список школ, нуждавшихся в учителях, и он был весьма невелик. Несколько вакансий, и все буквально на краю света. Одно селение находилось на юге, у подножия Уральских гор. Предложение выглядело заманчиво; там было тепло и солнечно, в отличие от таких мест, как Жиганск или Обдорск, которые тоже значились в списке. Я всегда хотела жить в теплом климате, наверное, из-за детства, проведенного в жутких московских холодах. Мы всегда хотим чего-то нового, чего-то такого, чего нет у нас. Я написала письмо в это село, которое называлось Девашгород, и сообщила, что согласна поступить к ним на работу учительницей. И принялась ждать — я ждала ответа почти месяц. И вот наконец мне прислали письмо с согласием и указаниями, как до них добраться.
Я выехала сразу же. Добралась на поезде до Оренбурга, ближайшего к моему новому дому цивилизованного места; до села было около ста километров. Я нашла тройку, которая уходила из города к Уралу, и заняла место среди незнакомых людей, рядом с каким-то мужчиной, по-моему, персом, который только что приехал с Каспийского моря. От него исходил какой-то чуждый, сладкий запах, и, когда я поворачивалась к нему, он широко и открыто улыбался мне, сверкая множеством белых зубов. Остальные пассажиры, казалось, были оскорблены его присутствием и презирали меня за то, что я не проявляю к нему враждебности. За весь первый день пути никто из них не сказал мне ни слова. Но мне было все равно. Я, откинувшись на спинку сиденья, разглядывала проплывавшие мимо необыкновенные пейзажи — холмистые степи, покрытые цветами, горы, которые приближались и росли. На второй день путешествия большинство пассажиров добрались до мест назначения. Остались только три человека: я, перс и человек, ехавший с ямщиком в какое-то место на реке Тобол.
— Это очень древняя страна, — обратился ко мне перс. Думаю, оставшись наедине со мной, он решил сбросить показное безразличие. Он заявил, что в местах, по которым мы проезжали, когда-то процветали древнейшие в мире цивилизации. «Время, — сказал он, — едва коснулось этой земли». Он не мог понять, зачем такая девушка, как я, оказалась одна в подобном месте. И я рассказала ему о своей будущей работе. «Где?» — спросил он. «В Девашгороде», — ответила я.
Человек, ехавший на Тобол, не слышал моих слов, но перс был неприятно удивлен. Он нахмурился, лицо его покрылось морщинами, словно вспаханное поле, и он стиснул мою руку со словами: «Разве вам необходимо ехать туда, сударыня? Разве это так необходимо?» И я ответила, что да, я обязана ехать, ибо отказ испортит мне дальнейшую карьеру. С этого момента я превратилась в парию, и он, азиат, избегал смотреть на меня; другой человек презрительно рассмеялся и назвал его «суеверным холопом», но вскоре также замолчал и впал в задумчивость, потом притворился спящим. В конце концов я со своим чемоданом оказалась на перекрестке у дороги, ведущей в Девашгород.
Появилась повозка, запряженная одной лошадью. Возница поднялся на ноги и приветствовал меня широким взмахом руки. Это был могучий человек с длинными, блестящими черными волосами, густыми усами и лицом казака, которое, казалось, было создано с помощью мастерка штукатура. На нем были яркая крестьянская рубаха и штаны из грубой ткани, заправленные в сильно поношенные высокие сапоги. Он назвался Трифоном. «Смешное имя», — подумала я. Пока мы ехали, он объяснил, что он — атаман, то есть в некотором роде вождь, исполняющий не только судебные, но и религиозные функции. В любом казацком селе имеется атаман, сообщил он мне.
Повозка перевалила через гребень холма, и перед нами раскинулся Девашгород. Село походило на набор кукольных домиков, симпатичных, выкрашенных в яркие цвета, и являло собой картину полной безмятежности — или почти полной. На краю села, ближайшем к дороге, прямо под нами, виднелась огромная яма, заросшая травой. Сверху я могла заглянуть туда и обнаружила, что на дне ее видна крыша дома.
— Что здесь произошло? — спросила я.
Трифон быстро ответил:
— Нечто ужасное. Землетрясение, земля разверзлась и поглотила дом. Самый ужасный день в жизни нашего села. Но вот, смотрите, — сменил он тему и указал на ельник, среди которого виднелась небольшая хижина. — Здесь вы будете учить детей, это школа. — Трифон хлопнул в ладоши, давая понять, что разговор окончен, и мы поехали вниз, в долину.
Лизавета смолкла, чтобы сделать очередной глоток водки.
Несколько озадаченный, Зарубкин спросил:
— Но как это могло привести к тому, что ты стала проституткой? Что, этот Трифон напал на тебя и изнасиловал?
Она рассмеялась.
— О нет, мой дорогой капитан. Неужели после такого захочется повторений?! Я уже скоро дойду до этого, но дай мне рассказать все по порядку, прошу тебя. — Она обняла его, чтобы уговорить дослушать. Снаружи чей-то голос злобно выкрикнул несколько грязных ругательств, другой голос приказал ему заткнуться. Лизавета, не обращая внимания на шум, продолжала: — Так вот, слушай. На следующий день я приступила к работе. Меня поселили в семье местных жителей, носящих фамилию Шалдины. У них было большое хозяйство и просторный дом, и Трифон заранее с ними обо всем договорился. Сын и дочь хозяев учились в школе. От них я узнала о своей предшественнице и запомнила несколько имен учеников. Дочь хозяев, Лариса, предупредила меня, чтобы я остерегалась одного мальчика, по имени Акакий. Я подумала, что он главарь какой-нибудь шайки. В школе было лишь двадцать два ученика; я решила, что некоторые родители не отдавали своих детей в школу и учили их дома, если учили вообще, не желая, чтобы их отпрыски узнали о «другом мире».
Рано утром, до прихода учеников, я отправилась в школьное здание. Там я нашла кипы бумаг и журналы моей предшественницы. Все было покрыто толстым слоем пыли. Я подумала: интересно, давно ли дети лишились учительницы?
Когда я заканчивала уборку, начали подходить дети. Большинство стеснялось или немного побаивалось меня. Затем с улицы донеслись громкий злой смех и хор голосов, дразнивших кого-то. Я подошла к двери. При моем появлении человек десять детей замолчали и расступились. Сначала я подумала, что они издевались над стариком, но тут же поняла, что этот «старик» был на самом деле ребенком, жертвой ужасной болезни, заставляющей человека преждевременно стареть. Я слышала об этой болезни, но мне никогда не приходилось видеть столь душераздирающего зрелища.
Он согнулся пополам, словно болезнь тянула его к земле. Голова его казалась слишком тяжелой для шеи. Под кожей почти лысого черепа просвечивали темно-синие вены. Кожа у него была полупрозрачной, как кожура луковицы. Это было жутко. Его холодные глаза, похожие на птичьи, яростно уставились на меня; хромая, дыша с присвистом, не сводя с меня пристального взгляда, он проковылял мимо, к двери; его покалеченная правая рука была прижата к телу. Я поразилась жестокости детей, не могла понять, как они осмелились открыто издеваться над несчастным. Я решила, что изменю положение. Дети, пораженные этой ужасной болезнью, редко доживают даже до десяти лет, и мне отчаянно захотелось, чтобы этот мальчик прожил оставшееся ему время в покое.
Когда дети заняли места, я велела им по очереди назвать свои имена и сказать, чему они научились в школе. Когда очередь дошла до иссохшего мальчика, он продолжал молчать и тяжелым взглядом смотрел прямо перед собой, словно глухой. Я решила, что передо мной несчастная жертва, настолько запуганная, что не доверяет чужаку. Я спросила, не может ли кто-нибудь назвать мне его имя. Лариса Шалдина встала очень тихо, но мальчик, казалось, почувствовал, что она стоит у него за спиной.
— Это Акакий, — произнесла она ядовито, удивив меня. — Ему не нужны уроки, и он у вас не будет учиться, как бы сильно вы ни старались. Даже его родичи ненавидят его за… — она смолкла и огляделась по сторонам, — за то, что он отвергает все и всех.
— Но почему вы его презираете? — Хотя я обращалась к Ларисе, этот вопрос был задан всем ученикам.
Ларису, казалось, смутили мои слова, и она села на место. Кто-то более смелый крикнул с задней парты:
— Только посмотрите на него, и все поймете!
В классе раздались смешки. Я поняла, что продолжать разговор невозможно, не обидев мальчика, и начала проверять, умеют ли дети читать и писать. Школьники едва знали половину букв. Казалось, моя предшественница не была слишком старательна.
В тот вечер я постучала в дверь Ларисы. Она села в кровати в ночной рубашке и не поднимала на меня глаз, пока я не села рядом.
— Дитя, — обратилась я к ней, — нельзя так относиться к обиженному судьбой. Это грешно.
— К обиженному судьбой? — повторила она. И снова в словах ее сквозила злоба. — Вы про Акакия? Он заслужил все это. Поскорее бы смерть забрала его отсюда. — Она замолчала, но по лицу ее я видела, что она могла бы сказать еще многое. На глазах ее выступили слезы ярости, и она мотнула головой. — Вы такая же, как та, другая. Вы приходите сюда и думаете, что знаете, как все должно быть в жизни. Но здесь все по-другому. Я вас предупреждаю, прошу, держитесь подальше от Акакия. Не пытайтесь помогать ему.
— Но это же смешно, дитя мое. Почему я должна…
— А разве в вашей Москве дома проваливаются сквозь землю? Разве земля разверзается и пожирает людей?
После этой вспышки Лариса отказалась со мной говорить. Щеки ее горели, словно ей стыдно было, что она вообще согласилась отвечать на мои вопросы.
Я, совершенно потрясенная, сжала ее руку и вышла, решив, что эти мысли девочке внушили родители. Но никак не могла понять почему. Неужели они заклеймили мальчика как парию только из-за его болезни? Может быть, они считают ее заразной? Или эти люди настолько погрязли в суевериях, что относятся к физическому уродство как к проклятию Господнему, отметине дьявола? Эти вопросы не давали мне заснуть почти до рассвета.
Наутро отец Ларисы еще больше сбил меня с толку. Он встретил меня в сенях, загородив мне выход. Он сказал, что гордится тем, что помогает деревне, но в его доме существуют правила, и одно из них — мне запрещено входить в спальни его детей. Я не знала, что ответить. Он задал риторический вопрос:
— Как это выглядело бы со стороны, если бы вы ночью пришли в комнату моего сына, чтобы поговорить с ним?
Я ответила, что это, без сомнения, неприлично, но добавила:
— Однако вашему сыну всего тринадцать лет.
— Тем более, — сказал он, как будто я согласилась с ним. — Это впечатлительный возраст. А он уже буквально без ума от вас. Вы не знали? Он романтичный мальчик, мой маленький Влад. Он может вас неправильно понять. Или подумает, что он тоже имеет право входить к другим людям по ночам, например, к сестре.
Я не могла понять смысла этого спора. И тем не менее уступила. В конце концов, я была гостьей. Но Шалдин не собирался на этом заканчивать, он продолжал:
— Запомните, сударыня, вы можете быть учительницей в школе, но здесь я устанавливаю правила, и вы обязаны их соблюдать. В конце концов, что мы знаем о вас, а вы о нас?
— Очень мало, — согласилась я. — Но я знаю достаточно, чтобы понять, что это каким-то образом связано с мальчиком по имени Акакий.
На самом деле я ничего подобного не знала, но меня как будто кто-то потянул за язык. Шалдин побледнел, словно я произнесла богохульство. Затем развернулся и выбежал из дома, хлопнув дверью. Должно быть, наш разговор слышала вся семья, а грохот двери разнесся по всему дому.
Я не сомневалась, что Шалдин запретил своим домочадцам говорить о несчастном мальчике. Теперь я заподозрила, что между двумя семьями существует кровная вражда. Всем известно, как сильны узы крови среди казаков. Я слышала о раздорах, тянущихся на протяжении нескольких поколений, истинная причина которых давно забыта. Придя к такому выводу, я решила вечером повидать семью Акакия.
Когда закончились уроки, дети отправились по домам помогать родителям по хозяйству — в поле и дома всегда полно работы. Когда все уходили, я велела Акакию задержаться и, только когда мы остались одни, сообщила ему о желании увидеть его семью. Услышав эти слова, он даже глазом не моргнул. Сморщенная маска ненависти стала еще более презрительной, если это было возможно. У меня возникла безумная мысль: а может быть, все это уже происходило прежде, может быть, я повторяю действия своей предшественницы? Ребенок слез с табурета и, шаркая ногами, вышел из школы. Я, оставив свои вещи и бумаги, поспешила за ним.
Я помню, как у меня щипало глаза от пота в тот душный, жаркий день. Я убрала волосы с шеи и расстегнула ворот блузки. Легкий ветерок немного освежил меня. Догнать Акакия оказалось несложно, несмотря на то что мои ботинки на шнуровке не были предназначены для ходьбы по холмам и полям. Мы шли мимо стад овец и коз, и казалось, вся моя одежда пропиталась запахом их навоза.
Капитан рассмеялся.
— Ну, сейчас она ничем таким не пахнет, — сказал он и отдал ей бутылку.
Лизавета приподнялась, чтобы отпить глоток, и он увидел на фоне бледного прямоугольника окна ее профиль, увидел на ее губах капли влаги. Он снова подумал, что она действительно красавица. Снизу, с улицы, со стороны «Пересыльного», донеслись стук копыт по булыжной мостовой и крики, звучавшие как предупреждение об опасности. Зарубкин пробрался мимо женщины, по кроватям, как делала она, и сквозь грязное стекло вгляделся в ночь. Виднелись огни костров, но, кроме них, как он ни напрягал зрение, не смог ничего рассмотреть. Шум шагов смолк вдали.
Лизавета у него за спиной произнесла:
— Здесь так каждую ночь. Иногда слышишь голоса и понимаешь, что кого-то убивают.
Зарубкин вернулся в постель. Холодная бутылка коснулась его бедра. Он, вздрогнув, забрал ее у Лизаветы, отпил и устроился поудобнее, готовый слушать дальше.
— Ты шла к его дому, — напомнил он.
— Дом Акакия, — продолжала она, — представлял собой убогую хижину. К одной стороне ее был пристроен большой загон, но животные там были тощими и костлявыми. Мы поднялись на холм возле хижины, и, пока спускались, из дверей вышли четыре человека и в ожидании выстроились перед домом. Должно быть, они заметили нас раньше. Акакий, подойдя к отцу, остановился. Он сжался еще больше, чем обычно, и взглянул на него, не поднимая головы. Затем прошел мимо родичей и скрылся в хижине. Только после этого они посмотрели на меня — с таким же злобным выражением, что и мальчик. Я попыталась оправдать их враждебность тем, что они чувствовали себя проклятыми из-за физического недостатка ребенка. Я назвалась и сказала, что хочу помочь им и мальчику.
Отец презрительно фыркнул.
— Помочь нам? — переспросил он. — Если хотите нам помочь, убейте его. Этим вы поможете всей деревне и себе самой, госпожа учительница.
Я не могла поверить своим ушам. Человек это увидел, но лишь печально покачал головой. Затем сказал, что я такая, как другие, но, возможно, у следующей будет возможность выжить.
— А может быть, к тому времени мальчишка истощит свои силы, — заметил он. — Может быть, он израсходует их на вас.
После этого он велел мне уходить. Я обернулась к его жене, но та не поднимала на меня глаз. Старшая сестра Акакия, девушка, которой давно уже следовало быть замужем, взглянула на меня исподлобья, вызывающе, словно говоря, чтобы я не смела обращаться к ней. Рядом с ней стояла бабка, и только на ее лице я увидела сочувствие. Может быть, она единственная понимала, что за пределами Девашгорода существует другой мир. Она сказала:
— Вам лучше учить тех, кому это нужно.
Отец повторил, чтобы я уходила. У меня не оставалось выбора.
В тот вечер в доме Шалдина со мной почти не разговаривали, и, обращаясь ко мне, члены семьи не смотрели мне в глаза. Брат Ларисы, который якобы был в меня влюблен, буквально бросился в свою комнату, когда я встретила его на лестнице.
В ту ночь я долго не могла уснуть. Когда наконец я закрыла глаза, мне снились яркие сны. Ушедший под землю дом снова поднялся на поверхность, и я ходила по обшитым досками коридорам. Двери передо мной раскрывались и захлопывались у меня за спиной.
Бродя по дому, я услышала, как кто-то тихо зовет меня по имени. Я пошла на голос, подождала, пока передо мной откроется дверь, и оказалась в маленькой комнате с темно-красными обоями и белыми тюлевыми занавесками.
Посредине комнаты стояла женщина. Сначала я решила, что ей уже за восемьдесят, но, как ни странно, на ней была одежда, похожая на мою, одежда молодой женщины. Занавески у нее за спиной трепетали.
— Не поддавайся ему, — произнесла она. — Он сожрет твою жизнь, чтобы продлить свою. Посмотри на меня. — Она развернулась ко мне, и я заметила, что блузка у нее на груди блестит от какой-то темной жидкости и, казалось, скрывает некую дыру. Возможно, она сказала бы больше, но занавеска ожила и свернулась, как змея. Она обвилась вокруг шеи женщины и сбила ее с ног. Я шагнула к ней, но она взмахом руки велела мне оставаться на месте. Затем занавеска дернулась, и женщина, разбив стекло, вылетела наружу. Лучи темного света, словно дьявольская противоположность свету солнца, залили комнату. Пол треснул у меня под ногами, и я провалилась в какую-то яму.
Я очнулась в своей комнате в доме Шалдиных. Простыни взмокли, и я, отбросив их, села на постели. Сердце мое бешено колотилось, я вся дрожала. Я зажгла лампу, откинулась на подушки и принялась размышлять об этом сне. Эта женщина — я догадалась, что она была учительницей, моей предшественницей. Что он сделал с ней, как получилось, что она так постарела? Мне на ум пришла бабка Акакия. А что если она тоже не старше меня? Чем больше я размышляла обо всем этом, тем более бессмысленным мне это казалось. Я напомнила себе, что это всего лишь сон, в котором собраны наиболее странные вещи, с которыми я столкнулась в этой деревне, но никак не реальность. Я почувствовала себя очень глупо, снова укрылась одеялом и попыталась заснуть, оставив лампу гореть. В ту ночь мне больше ничего не снилось.
На следующий день Акакий не пришел в школу, и кто-то из детей сказал мне, что он слишком слаб и остался дома. Утро прошло без происшествий. Днем, возвращаясь домой, я встретила Трифона. Он спросил меня, как мне понравилась новая работа, и я ответила, что все в порядке, но что дети сильно отстали, потому что прежняя учительница работала плохо.
— Она была слабее вас, — заявил он, — но мы не должны судить ее слишком строго, верно?
Казалось, он прочел мои мысли или видел тот же сон, что и я. Я согласилась. Он продолжал:
— Она забыла о том, что не все дети нуждаются в пристальном внимании, и о том, что кто-то способен к учению, а кто-то нет. Есть дети, которые не хотят, чтобы им помогали. Хотя они всего лишь дети. Я думаю, вы понимаете это и не станете навлекать на себя неприятности.
Он попрощался со мной и отправился дальше. После этого разговора я пришла в уныние, потому что надеялась, что Трифон ответит на те вопросы, на которые не хотели отвечать остальные. Теперь я почувствовала себя поистине одинокой и затерянной в тысяче миль от знакомого мне мира. Я пошла домой, закрылась в своей комнате и разрыдалась. Если кто-то и слышал мой плач, никто не пришел узнать, в чем дело. В конце концов я, утомленная слезами, уснула.
Мне снился сон, такой же живой и яркий, как в прошлую ночь. Сначала я не поняла, что это сон, потому что я по-прежнему лежала в своей комнате. Но затем я заметила, что на улице полная темнота. Занавески были отдернуты, на миг я увидела звезды, затем их скрыла какая-то тень. Я встала, зажгла лампу и поднесла ее к окну. В стекле я увидела свое отражение, но за ним заметила мальчика, Акакия, и лицо его было еще более отталкивающим, чем обычно, еще более морщинистым и злобным.
— Впусти меня, — сказал он, — ты должна мне помочь.
Я, держа лампу, отступила, взмахом руки давая ему знак войти. Он скользнул через подоконник, за которым клубился туман, и скрючился с гримасой боли на лице. Я поставила лампу у кровати, чтобы помочь ему подняться, вспомнив, что он был слишком слаб, чтобы прийти в школу, но он велел:
— Ложись в постель.
Я, к своему удивлению, повиновалась. Он подошел к изножью кровати и начал рыться в разбросанной одежде, лежавшей там со вчерашнего дня, среди которой была и моя ночная сорочка. Каждый предмет он подносил к носу и нюхал, как собака. Затем бросал и брал следующий, пока не испачкал все. Все это время он не сводил с меня взгляда блестящих глаз. Наконец он подошел ко мне и встал рядом. Искалеченная рука, которую он прижимал к телу, оказалась над моим лицом. Пальцы заканчивались длинными, острыми когтями. Другой рукой он развязал бант у меня на шее, схватил блузку и разорвал ее, открыв мою грудь. Он медленно разогнул руку и выставил когти. Рука оказалась вполне здоровой. Он опускал ее не спеша, наслаждаясь. В его жестоких глазах сверкнуло предчувствие экстаза — с тех пор я видела его у многих своих клиентов. Затем рука исчезла из моего поля зрения, и я ждала, не дыша, ни о чем не думая. Ждала. А потом когти вонзились в мою плоть. Я словно одеревенела, почувствовав, как будто мне в сердце вонзили кусок льда. Спина моя изогнулась, и я подумала, что сейчас сломается позвоночник, но я не могла пошевелиться, чтобы защититься от кошмарного вампира. Он вздохнул, и я почувствовала, как его пальцы подбираются к моему сердцу. Эта боль — я не могу объяснить, но в ней была какая-то сладость, страдание смешивалось с почти невыносимым наслаждением. Я закричала, пытаясь вырваться из лап Акакия. Он рассмеялся — но не как ребенок, а как сам дьявол. Выпрямился. Глаза его увеличивались, приближались, заслонили все остальное.
Я проснулась, вечернее солнце ослепило меня — оно светило в окно, опустившись низко над горизонтом. Я встала, но от охватившего меня головокружения покачнулась и вынуждена была перевести дыхание. Эти кошмары, подумала я, совершенно лишили меня сил. Я подошла к умывальнику, чтобы освежиться, и увидела свое отражение в зеркале. На груди у меня виднелось кольцо из пяти крошечных белых шрамов, окруженных синяками. Синяки скоро исчезли, но, если я зажгу лампу, ты увидишь шрамы. Заметив их, я разрыдалась. В эту минуту жена Шалдина позвала всех ужинать. Я не знала, что мне делать. Рассказать им? В этом не было смысла — они не проявляли сочувствия ко мне прежде, не проявят и теперь. А может быть, даже выгонят из дома. Я вытерла слезы, умылась, застегнула и пригладила блузку.
За ужином я молчала, что, казалось, устраивало всех. Я что-то ела, не понимая, что именно. Окружающие бросали на меня взгляды исподтишка. Дети, казалось, жалели меня, но в глазах родителей я заметила страх. Извинившись, я ушла в свою комнату.
Оказавшись у своей двери, я услышала в коридоре голос Шалдина:
— Я говорил Трифону, что не хочу навлекать на нас это. Пусть она отправляется в другой дом, пусть из-за нее страдает другая семья.
Я превратилась из гостьи во врага, в чужака. Этот человек винил во всем меня, хотя определенно знал о способностях Акакия. Почему он ничего мне не сказал? Я прокляла его за трусость и хлопнула дверью, чтобы он понял, что я все слышала.
Я подошла к окну, закрыла ставни и задернула занавески. В комнате стало душно. Я надеялась, что из-за духоты не смогу заснуть, но, напротив, она усыпила меня. Никто не входил в комнату, и сны не тревожили меня.
Наутро я отправилась искать Трифона. Он сидел в лавке, где продавали сладости и чай. Когда я пришла, он, сидя спиной ко мне, разговаривал с какими-то людьми. Я ждала, сидя неподалеку. Люди, сидевшие с Трифоном, почувствовали себя неловко, поднялись и вышли. Он, не поворачиваясь, махнул мне рукой, чтобы я подошла. Я села, он взял пустую чашку и налил мне чаю.
— В чем дело? — спросил он.
— Я хочу узнать обо всем, о чем вы не рассказали мне вчера.
Он поджал губы, смахнул с усов крошки.
— О чем вы хотите узнать?
— Об Акакии, — сказала я.
Мне не нужно было ничего больше говорить. Трифон был могучим человеком, но при звуке этого имени он, казалось, стал меньше ростом. Он кивнул, словно давно ждал этого вопроса, но молчал, и я подтолкнула его к разговору.
— Почему вы его терпите?
— Вы ничего о нас не знаете, а если и знаете, то гораздо меньше, чем думаете, — ответил он. — Да, мы верим в Бога, но мы также верим в то, что, если человека убили, его душа вселяется в сердце убийцы, чтобы терзать его.
Я заметила, что это любопытное верование, однако оно не имеет отношения к делу.
— Не имеет отношения? — повторил он. — Именно поэтому мы оставили это чудовище в живых. Именно поэтому он такой, какой он есть. Его отец убил соседа — я уверен, что непреднамеренно, в гневе, но так вышло. Через несколько недель родился этот мальчик. Он был рожден злобным, жестоким и хотел только одного — уничтожить самого себя и свою семью. Вот откуда мы узнали, чья у него душа, вот почему его семья покрыта позором.
— Но почему вы говорите, что он навредил только своей семье? А как насчет дома, ушедшего под землю? Как насчет его несчастных обитателей?
Трифон уставился на меня, как на дурочку.
— Это был его дом. Там жила его семья. Он уничтожил его. — И, словно желая, чтобы я ушла, он отодвинул свою чашку.
Но я еще не закончила.
— А что сталось с моей предшественницей? — спросила я.
— С ней? Она присутствовала при этом, потом сбежала от нас. С ней ничего не случилось, и с вами тоже ничего не случится. После этого Акакия долго никто не видел. Семья его жила в нищете. Они сказали, что он впал в спячку и скоро умрет. Мы поверили им, Боже милосердный, мы надеялись на это. Ему следовало умереть. Тогда мы и послали за вами. И вот вы здесь. Акакий слабее, чем прежде, так что оставьте его в покое, оставьте его гнить. Просто не убегайте в страхе, иначе нам придется нанимать другую учительницу. Он — само зло, но он вам ничего не сделает, только напугает. Тем более в доме Шалдина, где он боится Ларисы — она сильнее его, да и всех нас. Видите, я же говорил вам, что вы ничего не знаете о нас. Каждый из нас обладает долей могущества, но мы действуем осторожно и не пользуемся им без нужды. Иначе мы все выглядели бы, как Акакий. Теперь вы знаете, почему мы поселили вас туда, несмотря на возражения Шалдина.
— Нет, — возразила я, — нет, она не убежала.
— Что? Кто не убежал?
— Ваша последняя учительница. Она мертва. Акакий высосал из нее жизнь.
— Чушь. Вы думаете, что он всесилен?
— А разве нет? — усмехнулась я. — Тогда я скажу вам, мудрый атаман, почему я считаю, что Акакий убил учительницу, — потому что он делает то же самое со мной. — Я хотела показать ему отметины, синяки и шрамы, но не могла — на мне была блузка с высоким воротом, чтобы скрыть их. К тому же я знала, что он мне просто не поверит. У него была своя вера, как и у всех жителей деревни — ведьм и дьяволов или кем они там были. Я, разозлившись, поднялась и вышла из лавки. Я не была демоном, как и моя предшественница; мы были совершенно другими людьми — жертвами.
Вечером я отправилась в церковь, в обычную православную церковь, какую можно найти в каждом селе. Я молилась за свою душу, хотя подумала, что Господь, наверное, давно уже не заглядывал в это место и не слышит меня. Потом я вернулась в дом Шалдина. В голове у меня мелькали противоречивые мысли; сидя на кровати, я заметила свой чемодан и подумала, что мне следует прислушаться к инстинкту и бежать отсюда. Я могла бы угнать телегу, но как вытащить отсюда чемодан — ведь обитатели дома заметят это? Я оказалась в ловушке, понимаешь, капитан? Я не могла уехать и не могла надеяться остаться в живых — мне оставалось договориться с Акакием. Я подумала, что, возможно, мне удастся убедить его оставить меня в покое.
За ужином я не сказала ни слова о своих намерениях, но, когда стемнело, разделась и не стала закрывать ставни. Я откинулась на подушки и стала ждать. Я попыталась немного почитать, взяла Гоголя, но не смогла сосредоточиться, поэтому отложила книгу, легла и продолжала ждать.
В конце концов я, должно быть, задремала. В этот момент Акакий постучал в стекло. И снова за спиной у него клубился туман. Он ухмылялся. Я села в постели и сказала как можно более сурово:
— Я хочу поговорить с тобой.
На миг мой тон отпугнул его, но затем на лице его снова появилась злобная усмешка, и он оказался в комнате.
— Ложись, — сказал он, — я не хочу с тобой разговаривать. Мне нужна твоя жизнь, а не разговоры.
Я попыталась не поддаваться его чарам, но тело мое повиновалось ему против моей воли. Но говорить я могла, и я произнесла:
— Делая это, ты сжигаешь свою жизнь. Остановись, иначе ты будешь навеки проклят.
Он рассмеялся, и смех его перешел в кашель.
— Мне все равно конец, — проскрежетал он. — Но ты поможешь мне прожить еще немного.
— Но почему ты не прекратишь это, почему не хочешь обрести покой? — спросила я его.
— Потому что я слишком сильно люблю этот огонь. Что мне жизнь без него?
Глаза его закатились в экстазе, и внутренний огонь поглотил его. Мебель в комнате задрожала и начала двигаться. Кровать подо мной затряслась, заскрипела. Взгляд слезящихся глаз Акакия остановился на мне.
— Тебе этого не понять, — сказал он. — Если бы ты поняла, ты бы поддалась искушению и погрузилась в наслаждение вместе со мной; но таким, как ты, недоступно наше знание.
— А почему остальные не уничтожают себя, подобно тебе? — спросила я. — Почему жители села не опустошают его ради чувственного удовольствия?
— Они боятся. Но мне надоело с тобой разговаривать. Замолчи.
Он выпрямил свою искалеченную руку, и она снова стала нормальной; когти блеснули, словно заточенные. Та часть моего сознания, над которой он имел власть, возжелала, чтобы он снова вонзил их мне в грудь. Я испугалась сама себя, попыталась вырваться, но меня, должно быть, поразил паралич. В этот момент позади него возникла какая-то фигура. Тонкие руки схватили лапу, нависшую надо мной, и оттолкнули уродца. Я снова смогла двигаться и, повернув голову, увидела Ларису. Она резким шепотом произнесла несколько слов на казачьем диалекте, которого я не понимала. Должно быть, она обругала Акакия, потому что он в ответ плюнул на нее.
Голова его запрокинулась назад, зубы заскрежетали. Он дернул шеей, Ларису отбросило прочь, и она, споткнувшись о стул, рухнула на пол. Мне показалось, что Акакий увеличился в размерах, вырос до потолка. Весь дом застонал и содрогнулся.
Лариса быстро поднялась; из ее носа текла кровь.
— Акакий, — проговорила она.
Он покачал головой и ответил:
— Ты опоздала. Я получил новые силы от учительницы, и зря ты сейчас вмешалась.
Он приблизился к ней. Я села, но голова у меня закружилась, все поплыло перед глазами, и я повалилась на бок, прижавшись щекой к прохладной обложке книги. Дом содрогнулся еще раз. Я поняла, что он сейчас уйдет под землю, как тот, другой. Я двумя руками схватила том Гоголя, вскочила и ударила Акакия книгой по затылку. От удара он отлетел к двери, и я услышала треск кости. Я решила, что убила его, но когда мы с Ларисой перевернули тело, то увидели, что у него всего лишь сломан нос. Она едва держалась на ногах, и я заставила ее сесть на стул, о который она споткнулась, и вытерла кровь с ее лица. На щеках я заметила морщинки — во время короткой схватки она постарела на несколько лет.
— Он будет приходить к вам каждую ночь, — сказала она мне. — У нас в каждом поколении попадается такой, как он, человек, приносящий вред до тех пор, пока собственная злоба не уничтожит его. Зло всегда пожирает само себя. Но у нас никогда прежде не жили чужаки. Теперь это зло распространится за пределы села.
— В мире и без того есть зло, Лариса, — возразила я.
Она кивнула:
— Верно, но никогда прежде зло не охотилось за вами.
Я удивилась, почему на шум не пришел никто из обитателей дома.
— Их усыпила магия Акакия.
— Но почему же вы не избавитесь от него? — удивилась я. Это казалось мне самым разумным решением, но Лариса только покачала головой.
— Вы не понимаете нас, — сказала она. — Он — само зло, но все же он один из нас. Мы ненавидим его, но должны его терпеть. Таким образом он уничтожает только самого себя, и никого больше.
— Кроме меня, — заметила я.
— Да, — согласилась она. — Он может вас убить. Нам не следовало приглашать вас сюда, пока мы не узнали точно, что он погиб. И теперь вы должны уехать. Я отведу вас к атаману, и ночью он увезет вас из деревни.
Она вышла из комнаты, чтобы одеться. Я тоже переоделась, запихнула вещи в чемодан. Когда я проходила мимо кровати, Акакий, выбросив руку, схватил меня за щиколотку.
— Я убью тебя, — прохрипел он. — Я высосу из тебя жизнь, и ты превратишься в гниющий труп.
Он схватил меня за юбку и потащил к себе. Кровь выступила у него на губах, обломки зубов были в крови. Я попыталась добраться до двери, но он тащил меня к себе, и я потеряла равновесие и упала бы, но успела ухватиться за дверную ручку. Акакий стоял на коленях. Он зарычал, закатил глаза, и меня пронзила жуткая боль. Акакий тоже застонал от боли, смешанной с наслаждением, запрокинул голову; кровь текла у него по лицу. Я яростно оторвала его от себя, рванула крошечную руку, ломая пальцы. На миг он стал уязвимым. Я ударила его изо всех сил — как будто стукнула по куску старой, рассыпающейся штукатурки. Скула его треснула, и половина лица провалилась внутрь. Он зашипел, изо рта его донесся зловонный запах; рука его обмякла, и он упал.
Я стояла над ним, дрожа, и ждала. Если бы он пошевелился, я бы взяла что-нибудь тяжелое и пригвоздила его к полу. Но он лежал неподвижно. Это было отвратительное зрелище, он походил на эксгумированный труп. По комнате распространилась тошнотворная вонь.
Лариса, вернувшись, увидела его. Я торопливо объяснила, что произошло, и она в ужасе склонилась над телом.
— Я думаю, вы его убили, — сказала она. — Пойдемте, нельзя здесь оставаться.
Схватив мою руку, она вытащила меня из комнаты. Я хотела вернуться за своими вещами, но она не дала мне, сказала, что кто-нибудь заберет их. Мне нельзя было возвращаться в эту комнату.
Трифон угрюмо выслушал мой рассказ. Неужели это из-за меня атаман так мрачен, удивилась я. Но нет, он думал об Акакии; он выругался и сплюнул. Он согласился запрячь лошадей. В повозку погрузили мои вещи, и я покинула Девашгород среди ночи, как преступница. Дом Шалдина, стоявший на краю деревни, покосился, как будто яма, поглотившая соседний дом, незаметно расширялась.
По дороге Трифон дал мне денег.
— Это плата за большую часть года, сколько я смог раздобыть. Теперь у нас не будет учительницы. До тех пор, пока Акакий не умрет.
«Но он же мертв», — подумала я.
Я погрузилась в мрачные мысли — и вдруг увидела его. Он стоял на обочине, и мы проехали мимо. Трифон не заметил его, но я заметила. Я увидела отражение лунного света в безумных глазах и, обернувшись, увидела, как он, хромая, следует за нами. В ужасе я смотрела, как он скрывается в темноте. Когда мы добрались до тракта, Трифон захотел высадить меня и сразу уехать, но я умоляла его остаться. Трифон побыл со мной до утра, затем заверил меня, что днем я в безопасности. Тройка проезжала мимо около полудня, по крайней мере, он так сказал. Я села на чемодан, оглядывая окружающую степь в поисках отвратительной скрюченной фигуры. Чемодан подо мной пошевелился — сначала слегка, так что я не поняла, что происходит. Потом затрясся изо всех сил. Я вскочила на ноги в тот миг, когда застежки отлетели прочь. Крышка упала на землю, отброшенная с такой силой, что одна петля сломалась. Одежда, все мои вещи разлетелись по земле, и из чемодана поднялась фигура — это был Акакий. Из окровавленного рта текли струйки слюны. Сторона лица, где была сломана скула, стала багрово-черной. Он протянул ко мне свои когти, но потерял равновесие и, споткнувшись о край чемодана, повалился ничком. Я подумала, что пришло время прикончить врага, и шагнула к нему. Внезапно он вскочил на ноги, его острые когти потянулись к моему лицу. Он не попал в лицо, когти запутались в моих волосах. Я схватила его за запястья и оторвала от себя; одна рука сломалась, Акакий взвыл. Я развернулась и бросилась бежать.
Тройка подобрала меня в тот день позже, и я ехала с другими пассажирами, не рассказывая им ничего, но чувствуя себя в безопасности среди людей, — тогда я еще надеялась, что могу быть в безопасности. Но во время путешествия на поезде до Москвы я дважды замечала за окном его лицо, прижатое к стеклу; он, казалось, висел на вагоне, как муха на стене. Откуда у него взялись силы догнать меня? Неужели он убил кого-то, забрал чужую жизнь, чтобы преследовать меня? Я не могла, не хотела думать об этом. И каждый раз, когда я видела его, он становился все более дряхлым, все более отвратительным. Он выглядел как мумия, а не живое существо. В Москве я пошла в университет, но он сидел на скамье у входа, узнав откуда-то, что я пойду туда. В отчаянии я подумывала о самоубийстве, о том, чтобы прыгнуть в Москву-реку, но у меня не хватило духу.
Я не помню, как получилось, что я решила отправиться в Яму. Думаю, в какой-то момент я просто забрела туда, блуждая по городу, и поняла, что Акакий никогда не догадается искать меня здесь. Сначала я боялась, но женщины были добры и понимали меня. Мадам пообещала, что моя внешность привлечет внимание богатых клиентов. Большую часть денег я истратила на взятку чиновнику, чтобы без очереди получить желтый билет. В конце концов я научилась получать от работы удовольствие. Я редко выходила, но одному клиенту понадобилась спутница для посещения оперы, и поскольку я, в отличие от остальных, разбиралась в музыке, мадам настояла, чтобы я пошла с ним. Как я и боялась, Акакий меня обнаружил. Однажды вечером, выходя из оперы, я увидела его, но он не приблизился, потому что со мной был мужчина. Он ковылял за нашим экипажем и проследил меня до Ямы.
В ту ночь я сбежала, одетая как нищенка, сложив платья в мешок. Никто не обратил на меня внимания, я не видела Акакия. Эта жалкая комната, которую я делю с двумя шлюхами, стала моим убежищем; по ночам у меня всегда была компания, но теперь, опасаясь погрома, они сбежали. Я оказалась в ловушке. Я должна выходить, чтобы искать работу, но выйти — означает встретить Акакия. Я пью водку, надеясь, что она убьет меня, но она слишком слабая. Тем не менее она лишает меня сновидений. Иначе он найдет меня во сне и снова запустит лапу мне в сердце. — Она задрожала. — Я давно поняла, что безопасность — это иллюзия. Никто из нас не может быть в безопасности. Я не могу спрятаться в целой Москве, как она ни велика. Он все равно найдет меня.
Зарубкин подумал о нищих на Хитровом рынке. Он вспомнил кошмарного карлика у костра. Карлик! Он сел.
На улице раздался взрыв. Окно с покосившимися наличниками озарилось вспышкой, ставни заскрипели. Зарубкин спрыгнул с кровати. Снизу доносились крики, стрельба.
Он прижался к оконному стеклу, но смог разглядеть только несколько смутных силуэтов, пронесшихся по улице. Затем раздался какой-то грохот — стук копыт по камням. Лошадей было много. Он представил себе кавалерию. Раздались крики: «Бей жидов! Бей жидов!»
Зарубкин, подбежав к кровати, натянул штаны и вернулся к окну. Лизавета села, словно околдованная криками.
— Евреи, — сказала она.
Прошлой ночью убивали проституток, теперь — евреев. Здесь, на Хитровке, жило множество ростовщиков, которым офицеры были должны деньги. Зарубкин собирался уходить.
— Нет! — крикнула Лизавета. — Ты не можешь уйти, ты обещал! — Она протянула руку и уцепилась за него.
В коридоре загрохотали шаги. Открывались и закрывались двери. Зарубкин вытащил пистолет. Какой-то голос выкрикнул его имя — это был Ваня, — и он инстинктивно откликнулся, в тот же миг пожалев, что не промолчал. Лизавета выпустила его руку; он не в силах был взглянуть на нее.
Дверь рывком распахнулась, и в комнату, размахивая пистолетом, ворвался Ваня. Его широко раскрытые глаза сверкали в тусклом свете масляной лампы; он взглянул на Зарубкина, как потерявшийся ребенок.
— Это погром, Сергей! Пошли, сегодня стреляют евреев. — Он смущенно взглянул на Лизавету. — Гладыкин уже там, «пошел в тир», как он сказал.
Зарубкин знал Гладыкина больше года — это был крайне жестокий человек. Лизавета поднялась, обнаженная, и бросилась к Ване.
— Эй, ты! — крикнула она. — Вот тебе еврейка! Начни с меня!
У Вани отвисла челюсть.
— Прекрати, — в замешательстве произнес Зарубкин.
— Я здесь, вонючая свинья, вот все, что тебе нужно: шлюха и жидовка. Одним выстрелом убьешь сразу двух зайцев. Ну что, струсил, идиот?
Зарубкин хрипло воскликнул:
— Лизавета!..
Но она не обратила на него внимания, двинулась к Ване, который растерялся и словно прирос к полу. Она взяла его за руку, погладила запястье.
— Помоги мне, — обратилась она к нему.
И тут раздался выстрел. На миг комната осветилась словно вспышкой догорающей свечи. Лизавета отшатнулась от пораженного ужасом Вани, Зарубкин подхватил ее. Голова ее скользнула по его плечу, на сгиб локтя.
— Что ты наделала? — Кровь залила его руку. — Зачем?
Она подняла на него взгляд и пробормотала:
— Водка — это слишком медленно.
И внезапно тело ее стало неимоверно тяжелым.
— Но, боже мой, Сергей, она сама сделала это, — лепетал Ваня.
— Да, Ваня, я знаю, я знаю. — Зарубкин положил тело на кровать, опустился рядом и взял Лизавету за руку. — Да простит Господь ей этот ужасный грех, — наконец произнес он. — Пусть она покоится с миром.
Снаружи разносилось эхо криков и выстрелов. Внезапно Зарубкину показалось, что по комнате пронесся ветерок, и он поднял голову. Холодное дуновение коснулось его щеки, затем другой. Ветер прошептал его имя. Она все еще была с ним. Но вместе с тем он почувствовал и присутствие чего-то иного. Она еще на миг прижалась к нему, как делала это при жизни. Затем исчезла. Он посмотрел на Ваню, и волосы у него на затылке зашевелились.
На лице Вани возникла жестокая ухмылка. Лицо исказилось страшной гримасой ненависти. Ваня заметил его взгляд, и ухмылка исчезла. Зарубкин уже видел это лицо. На миг перед ним мелькнул пистолет, затем Ваня убрал его в кобуру. Он резко развернулся и вышел прочь, оставив дверь открытой.
— Ваня! — крикнул Зарубкин.
В ответ снизу раздался пронзительный вопль. Он торопливо бросился на улицу. Пули свистели в воздухе, словно мухи.
Ужасы Хитрова рынка только начинались.


Похожие материалы


Комментарии


avatar
1
О Боженька ты мой...
avatar

Проверка тиц
Правила чата
Пользователи онлайн
Мини-чат
+Мини-чат
0
Онлайн: 10
Гостей: 10
Пользователей: 0